Глагол прошедшего времени Другая бы


ГЛАГОЛ ПРОШЕДШЕГО ВРЕМЕНИ

Лето, пятница, конец рабочего дня. Как и следовало ожидать, в кассу было не пробиться. Пристроившись в хвост очереди, она решила дочитать детектив. Но из ее затеи ничего не вышло: то кто-то впереди сообщал, что отойдет на минуточку, то кто-то спрашивал последнего. В раздражении она водворила журнал с новинкой ее любимой Иоанны Хмелевской обратно в сумочку. Огляделась.
Чужие, усталые люди. Незнакомые. Грубые голоса.
–  Ни одного лица, с которым хотелось бы улететь на другую планету! –  вспомнилось любимое изречение.
И чтобы убедиться в своей правоте, еще раз оглянулась. Взгляд вправо, влево, прямо перед собой, поворот...
Они узнали друг друга сразу. Или, как она выражалась, одномоментно. Ее давний и самый пылкий воздыхатель. Исчезнувший с горизонта лет пять или семь тому назад. Точно она не помнила, поскольку никогда не воспринимала его всерьез. Юноша из толпы поклонников. 12-й на дюжину. Стоит поманить пальцем, примчится с другого конца света. Какая скука!
Как обычно, он галантно поцеловал руку, осведомился о делах и внимательно выслушал. Ее всегда раздражала эта манера слушать, улавливая малейшие нюансы разговора. Через пару минут каждый получил столь вожделенный билет на электричку.
На прощанье она, как милостыню, протянула холеную руку. А он задержал ее несколько дольше, чем следовало по этикету.
–  Знаете, я  был увлечен вами. Это длилось целую вечность, никак не меньше. Как наваждение, – слова легко слетали с губ, – я был увлечен вами...
Женщина кокетливо кивнула головой с моднейшей стрижкой. Но его пристальный взгляд стер улыбку с лица. В умных карих глазах не было и намека на прежнюю, пылкую любовь. На нее смотрел даже не друг, а просто знакомый. И не более того.
Она резко вырвала руку. Надменно усмехнулась, лихорадочно соображая, что же ответить. Бросить нечто убийственное. И не смогла. Просто повернулась на сто восемьдесят градусов и быстро пошла по перрону. Каблучки застучали, словно дразня:
–  Был, был, был.
Прошедшее время. Глагол прошедшего времени превращается в настоящее, и даже будущее на уроках русского языка. А в жизни... в жизни иногда бывает поздно. Экс-поклонник, молча, смотрел вслед. Его прежняя любовь стремительно удалялась. Гордячка безуспешно пыталась убежать от глагола прошедшего времени.

ДРУГАЯ БЫ

Молния на левом сапоге никак не хотела застегиваться. Плавно и послушно дойдя до самой середины, она вдруг резко расползалась. Все приходилось начинать заново. Промаявшись минут пять, хозяйка капризного сапога, шумно вздохнув, полезла в ящик за инструментами. Привычным жестом водворила «неслушницу» в самое начало, вложила для опоры одежную щетку, и умело сжала «собачку» пассатижами. Аккуратно сложив приспособления на их законное место, проверила молнию. Несколько раз сильно дернула вверх и обратно.
Теперь можно смело обувать сапоги и идти на рынок: муж любил к утреннему кофе деревенский творог. Впрочем, то, во что она обулась, сапогами можно было назвать с очень большой натяжкой. Потерявшие цвет, с залысинами и трещинами, постоянно мокрыми стельками, они давно подлежали безоговорочному списанию. И если уж быть откровенной, то такой же оценке подходило и зимнее пальто. Купленное пятилетку назад, с куцей норкой, устаревшего фасона, оно способно было изуродовать даже королеву красоты.
Разумеется, на одну ее зарплату обновить гардероб и кормить семью – не очень-то получалось. На заработки мужа рассчитывать особо не приходилось. Картины его покупали крайне редко, работать оформителем или учителем рисования он считал ниже своего достоинства. Не говоря уже  том, чтобы просто сменить профессию и помогать семье. Он свято верил, что ни сегодня – завтра творчество его оценят, и вот тогда... Непризнанный художник, он умел красиво говорить, и убедил жену в своей правоте.
Она полезла в сумочку за ключами, и уронила связку на пол. Из комнаты показалось заспанное лицо мужа. Всю ночь он вдохновенно писал. Накануне, роясь в кладовке, наткнулся на неоконченный портрет. «Современная Снегурочка» – значилось под картиной пятилетней давности. В песцовой шубке, белом капоре  такого же цвета сапожках, она действительно напоминала героиню сказки Александра Островского. Мало кто узнал бы в той жизнерадостной, гордой женщине жену художника.
– Ни сна, ни отдыха измученной душе, –  сердито проворчал он, –  ну, что ты застряла в прихожей? Собралась уходить, так уходи!
–  Да вот молния, –  начала оправдываться супруга, – не могу же я зимой идти в расстегнутых сапогах...
–  Сапогах, –  передразнил он неприязненно, – я бы на твоем месте вместо такой рухляди обул туфли. Только позоришь меня.
Он начинал заводиться, злился, и чтобы не раздражать, и без того хрупкую его нервную систему, она поспешила закрыть дверь.
Спорить с ним бесполезно. Во всех бедах и неприятностях он винил ее и только ее. «Другая бы давно уже мужу выставку персональную устроила». «Другая бы молилась на меня. И ценила бы, что живет под одной крышей с личностью. Еще бы, иметь вместо человеческих мозгов, куриные». «Да другая бы супруга день и ночь работала, чтобы помочь избраннику. Что мне, по твоей милости, зарыть талант в землю?».
Продолжая бубнить, он нырнул под теплое верблюжье одеяло, и через пару минут безмятежно спал. Но и во сне, как молитву, неустанно твердил: «Другая бы, другая бы, другая...». 

Оставить комментарий

Имя *
Электронная почта *
Текст комментария
Введите капчу * 55bf99a2ae587bcd08666c4a2dad3711

Действие